Есть рядом с метро «Коломенская» здание, которое раньше было кинотеатром «Орбита». Оно ведь как задумывалось. Центром притяжения был кинозал. Кино. Искусство. Зритель приходил кино посмотреть. Это было основное.

А дополнительно были игровые автоматы и буфет. Они дополняли впечатления от основного мероприятия, от просмотра кино.

Современное общество перестроено. Ценности изменились (или изменили?). И это изменило и продолжает менять пространство, которое окружает людей. Их привычный мир также меняется. Кто-то встраивается в изменения, кто-то наблюдает за этими изменениями с ужасом.

В чем суть этих изменений? Вот только один пример. Сеть заведений «Опустим здесь ее название». На месте старых советских кинотеатров, включая кинотеатр «Орбита», были построены (или реконструированы — конкретизация значения не имеет, это не главное) очередные торговые центры. Кажется, что в этих торговых центрах центром притяжения стали фудкорты.

Фудкорт — это от английского food court (двор еды). Или еще можно так: это зона питания в торговом центре. Так это слово объясняет всемирно известная Википедия. Почувствуйте наполнение этих слов — «зона питания». Кажется, это довольно точно передает всю суть явления. Есть живые организмы. Им нужно есть. Им отведена в строгом распорядке общественной жизни особая «зона», где они должны питаться.

Это как с коровами, которых держат где-то в загоне. В отведенное время им в кормушки насыпают еду. Зона питания. Эти слова, они уже не про культуру, не про человеческое тепло. От них веет холодом, прагматизмом и чем-то лишенным всяких человеческих эмоций. Таким языком разговаривают надсмотрщики или искусственный интеллект, компьютер.

Когда смотришь на это новое здание вместо кинотеатра «Орбита», появляется такое ощущение вакуума, пустоты, которые невозможно чем-то заполнить. Какое-то чувство обесценивания. Люди приходят в «зону», чтобы поесть. Набить желудок. Теперь культуру заменила еда.

Это то самое потребительство, которое все больше пронизывает повседневность. Это потребительство перекинулось с вещей на культуру, на отношения. Кино людям заменил бутерброд. А даже если и идут в кино, то с целью съесть попкорн и выпить сладкой газировки.

Родился, поел, съездил в Дубай (с этим уже проблемы), снял Тикток, умер. Все. Никакого поиска смыслов, никаких вопросов о вечности и вселенной, поиске своего места в мире. Интересно наблюдать как на фоне разговоров о каких-то искусственных интеллектах человек превращается в жующее животное.

Лежу на кровати. Бросаю взгляд в окно. За окном идет снег. Чуть вдали — Останкинская телебашня. Высится в небеса. Но верхушку скрывает пелена снежного тумана.

Смотрю в телефоне документальный фильм про путешественников на Южный полюс. Они пешком пошли и по ходу движения по льдам ныряют под лед. Из-подо льда зрелище абсолютно завораживающее и, смотря на эти кадры, забываешь обо всем. Забываешь даже о том, как скручивается живот, и что скоро операция.

Операцию назначили на шесть — шесть тридцать. Жду. Есть целый день нельзя. С утра только бульон и вода. А потом, вообще, ни бульона, ни воды. Давление сто десять на семьдесят. Как-будто ничего и не происходит. А мыслей-то было. Страхов.

Правильно говорят, что только оказавшись внутри обстоятельств, сможешь по-настоящему понять, кто ты и как себя будешь вести. Но и тут есть нюансы. Сегодня ты один, а завтра все может быть по-другому. В общем, жить жизнь можно только живя ее и никак иначе. По другому не работает.

Минуты то тянутся, то летят куда-то. В трехместной палате, кроме меня, никого. Тоже вот, кстати, момент. Кому-то нужны люди, кому-то лучше одному в такие моменты. А что нужно мне? Сейчас вот мне никто не нужен. Хочется быть одному и просто смотреть кино или читать статьи по истории.

Но потом немного начинают включаться нервы. Оказывается, что время уже подошло и начинаешь прислушиваться к звукам в коридоре: к тебе этот шум или еще нет. Определенная отсечка — это приход анестезиолога. Пришел, поспрашивал, ушел. Но мандража все равно нет. Спокойно. Немного может нервно, но не более того.

И вот приходят сестры: «Раздевайтесь, накрывайтесь, ложитесь». Все делаешь и поехали. А дальше, собственно, то, о чем и хотелось бы рассказать. О связях.

Везут тебя на каталке, и ты только потолок видишь над собой. Руки на груди сцеплены. Держишь их. Самостоятельно. Сердечко стучит. Не быстро, но напряженно. А до этого ноги эластичными бинтами обматывали. Приходит сестра, просит: «Поднимите ноги, пожалуйста». Сначала одну поднимаешь, потом другую. Сам. И вот, может быть, раньше и не подумалось бы, что это что-то особенное — руки держать самостоятельно, ноги поднимать. Но когда у тебя есть определенный опыт, тогда это все по-другому.

Целый год я ухаживал за отцом. Он сильно болел. И он не мог удерживать ноги, не всегда держал руки, хотя старался. И понимаешь, какая это роскошь — контролировать свое тело, быть в сознании. И насколько сложнее жизнь, когда у тебя нет такой возможности. А еще ведь получается, что эта жизнь сложнее не только для того, кто болеет, но и для тех, кто с ним взаимодействует.

Сейчас везут меня. А до этого год возил или помогал возить я. И вот везешь каталку в стационаре, следишь, чтобы руки или ноги отца не задели дверей и дверных коробок в дверных проемах, чтобы не задеть углы. Это же отец! Помогаешь врачам делать УЗИ вен нижних конечностей, поднимаешь ноги, держишь. А тут я сам держу. Держу и какая-то горечь внутри. Потому что воспоминание наслаивается на реальность, и они будто бы соединяются во что-то одно, во что-то такое соленое и при этом теплое. Вот так одновременно.

Сейчас я лежу на каталке, вижу потолок. А до этого лежал он. Ситуация просто повторяется в точности. А потом довозят до операционной. Говорю там кому-то: «Представляете, держать руки самостоятельно, это вроде мелочь, а не мелочь совсем». А она вряд ли понимает, о чем я. Может думает, мандражирует человек, несет чушь какую-то. А какая же это чушь? Это ведь важно. Это про наше внутреннее богатство, про нашу жизнь.

Потом смотрю, руки привязывают. Понятно. В отключке когда, руки-то будут падать. И она поясняет, что, мол, надо не сильно так. Аккуратно, формально. Извиняется, почти. Да мне все равно, делайте, что хотите. Так я сейчас себя ощущаю.

Я думаю о том, что было время, когда я приходил к отцу в реанимацию, а у него рука привязана была. И не просто так, а потому что катетер выдирал. Случайно. И они привязывали. И еще иногда привязывали, потому что, ну потому что надо было. И это больно все вспоминать. А теперь мне руку привязывают. Еще одна связь. Вроде отца уже нет, а связь есть. Вот такая вот необычная связь. Но она же есть. Вроде как и отец из-за этого тоже есть, хоть и немного и вот так необычно, но есть же. Ну хотя бы чуть-чуть.

— Сейчас у вас голова закружится, вы не пугайтесь, — предупреждает кто-то сверху и сзади. Почти как боги со мной разговаривают.

И голова начинает кружиться. «Спокойной ночи, — говорю я, — хорошей работы». А мне отвечают: «Спокойной ночи». Я спать, а они работать. И я не боюсь.

А потом я проснулся и начался возврат к реальности и восстановление. Голова вообще была странная первые дни. И состояние странное. И болит все. И опять связь. У отца была рука правая почти парализована, а левой он брался за ручку сверху на штанге и подтягивал себя. А у меня в правой руке катетер. Я тоже могу только левой рукой орудовать. И тоже левой рукой берусь за эту штангу, чтобы приподняться. Без штанги-то я не сяду сейчас. У отца левая рука и у меня. Вот как так жизнь крутит людьми?

Я лежу на такой же кровати, рука у меня та же самая, получается, работает. А вторая, вроде как, ограниченно работает. Вставать сложно. Вот кто бы сказал мне, что я буду также лежать и также работать только левой рукой и пользоваться штангой для поднятия, ну это же невероятно. А, выходит, совсем не невероятно, а вполне себе реально. Реальность.

Жизнь приносит нам такие тонкие ощущения и переживания. И делает это так изящно и так проникновенно. И настолько эти переживания и ощущения уникальны именно из-за того, что люди все отличаются чем-то, у каждого свой какой-то опыт.

Жизнь помещает человека в определенные моменты в определенные обстоятельства. Сделай она это позже или раньше и опыт будет совсем другим. Другие будут эмоции и другие ощущения. Но она это делает так, импозантно, нежно.

И понимаешь, что жизнь мудра и величественна. И что жизнь лучше человека знает, что и когда ему нужно. И приходит понимание, что иногда просто надо отпустить руки и позволить течению нести тебя куда-то вдаль, навстречу новым обстоятельствам или просто куда-то вперед. А что там будет, в этом «впереди», кто ж знает…

И вот ведь еще какая мысль приходит в голову. Не помог ли мне отец пройти через все это? Ведь если бы не он, не все эти больницы, реабилитационные центры, реанимации, капельницы, уколы, врачи, медсестры, аптеки, скорые, может быть и не смог бы я вот так спокойно лежать в тот день на больничной койке и смотреть документальное кино про подледные погружения на Южном полюсе? Может быть это еще одна связь между ним и мной?

Была ночь. И был костер. За костром сидели двое. Их тела были великими. Их лица сложно было разглядеть. А над костром висел котелок, в котором варилась рыба. И был разговор:

— Второй Темный, нам надо серьезно поговорить. Люди слишком умны, чтобы мы смогли воплотить наши планы в жизнь. Они будут сопротивляться. И их слишком много, чтобы мы могли противостоять им. Они победят, если будут вместе. Нам надо что-то предпринять.

Второй Темный вздохнул, задумался и, подняв голову, ответил:

— Люди может быть и умны, но они еще и трусливы. Еще они слишком эгоистичны, слишком погрязли в своих мелких делах. Они слишком хотят жить. Они так хотят жить, что стремление и желание жить можно обернуть против них.

Первый Темный прищурил глаза и показал всем своим видом, что ход мыслей Второго Темного его заинтересовал. Второй Темный продолжил:

— Мы должны дать людям страх. Мы должны дать им такой страх, чтобы накрыл всех. Мы должны рассеять страх по всей планете. Мы должны сделать так, чтобы страх проник в каждый дом, в каждую человеческую душу, в каждый человеческий мозг, в каждое человеческое сердце. И если мы добьемся успеха в этом вопросе, мы сможем затуманить их разум, и сможем приступить к Переходу.

Последовала тишина. Первый Темный осмысливал произнесенное. Второй Темный ожидал, наблюдая как в котле над горящим костром варилась рыба.

— Это может сработать, — наконец произнес Первый Темный, — Мы сумеем использовать страх людей против них. Мы лишим людей возможности мыслить. Мы разделим их, мы разучим их общаться, мы ограничим их способность обсуждать свои мысли, мы запрем их внутри их собственных тел. Страх! Страх, действительно, хорошая идея!

Второй Темный улыбнулся, наблюдая как рыба безуспешно пыталась выпрыгнуть из котла.

— Тогда начнем, Первый Темный. За дело!

Прошла ночь. Прошел день. Наступила следующая ночь. И они снова встретились. Разговор опять начал Первый Темный:

— Есть проблема, Второй Темный. Мы все сделали правильно. Мы убили много людей. Остальных мы разделили. Они боятся. Они забыли, кто они. Они больше не понимают, где они живут. Они больше не помнят, зачем они живут. Теперь им светит другой свет. Теперь они идут туда, куда мы ведем их. Мы почти начали Переход. Но есть один народ… Ты знаешь, что это за народ. Они слишком сильны. Они слишком велики. Они привыкли побеждать. В своем единстве они куда сильнее других. И они не настолько эгоистичны, не настолько зациклены на себе, как другие. Да, у них есть страх. Многие из них пошли на наш ложный свет. Но многие не пошли. Их единство и желание сохранить общность оказались сильнее страха индивидуальной смерти. Их желание и стремление к общественной свободе, их единство и любовь друг к другу не дают нашему страху захватить их целиком. Они будто имеют какую-то защиту от нашего Потока. И есть риск, что они могут пробудить других. И это будет наш крах.

Второй Темный, как и в прошлую ночь, опять задумался над вопросом. Это был сложный вопрос. А рыба продолжала вариться в котле. И кажется ее стало больше. Костер продолжал гореть. Наконец, Второй Темный прервал молчание:

— Единство — это наша проблема, Первый Темный, — начал он, — Единство мешает нам. А еще нам мешает их Вера. И нам мешает их преданность, их внутренняя сила. Но. Также как мы использовали страх людей против людей, мы можем использовать преданность этих особенных людей против них самих.

Первый Темный озадаченно посмотрел на Второго Темного: «Второй Темный, я не вполне здесь тебя понимаю. Как использовать Страх людей, мне понятно. Мы прекрасно сделали это. Но как использовать Преданность? Кажется, что решения нет».

— Решение есть! — твердо сказал Второй Темный, — проблема в том, что для такого сложного использования нам потребуется найти изъян в их Единстве. Мы должны будем найти людей внутри этих людей и должны будем сделать так, чтобы эти люди внутри людей поверили в то, что мы им покажем. Мы должны будем создать для них Ложный Поток. Если мы найдем этот изъян, если мы сможем найти людей внутри этих людей и сможем направить на них Ложный Поток, мы сможем направить их Преданность друг против друга. И тогда, Первый Темный, тогда они начнут есть друг друга словно змея, пожирающая свой хвост! И пока они будут пожирать себя сами, мы сможем продолжить Переход.

Первый Темный был настолько поражен решением, что какое-то время он сидел молча, осмысливая услышанное. На его лице отражалось осознание возможной реализуемости этого варианта. А затем лицо Первого Темного преобразилось от осознания потенциала, который давало им купирование наиболее сильной группы людей.

— Это очень хорошо, Второй Темный. Я должен сказать, что это великое решение. Это гениально. Если у нас получится это сделать, мы сможем продолжить Переход. И люди ничего не смогут противопоставить нашим действиям. Давай же двигаться в этом направлении, Второй Темный, тем более, что ночь заканчивается, а «если» так много.

И ночь действительно заканчивалась. Темные встали и начали расходиться в разные стороны, чтобы встретиться следующей ночью вновь. И если присмотреться в сторону рассвета, к самому горизонту, туда, где небо начало окрашиваться бледно-голубым, там можно было заметить Белую птицу. Но было не ясно, куда летит эта птица. Темные не видели ее. Но ее видели рыбы.