Наверное, у каждого человека есть такое воспоминание. Что-то, что особенно врезается в память и отпечатывается где-то глубоко в душе. Что-то теплое и близкое.

По мере того, как человек взрослеет, изменяются чувства, которые вызывает это воспоминание. Это связано с изменением мира, в котором человек живет. Воспоминание остается неизменным, но мир вокруг человека, да и он сам изменяются.

Меняется опыт, меняется отношение к окружающему миру, к людям, боль и утраты ведут к изменениям. Это часть жизни и с этим никто ничего поделать не может.

У меня такое воспоминание тоже есть. Я маленький. Провожу летние каникулы в деревне у маминой мамы, у своей деревенской бабушки. У меня было две бабушки: московская — папина и деревенская — мамина.

Сначала я ездил в деревню с московской бабушкой. У нас там был отдельный дом, где мы жили с ней летом. А потом, позже, бабушка уже не могла ездить со мной, и я несколько лет жил в доме деревенской бабушки. Там мне нравилось меньше.

Так вот за домом деревенской бабушки был сад, а за ним — огород. У них в деревне у всех были такие сады и огороды. Огороды и сады были большие, ведь они буквально кормились со своей земли. Для городских современных жителей это, наверное, звучит весьма странно, но так было.

В конце огорода росло дерево, а под ним небольшие кусты. За огородом начиналось поле, а через поле начиналась другая деревня.

В нашей деревне даже дороги не было нормальной, только грунтовка. Она в дождь была непроездной. А вот в той деревне через поле дорога была. Щебенка, но это была уже настоящая дорога, которая переходила в плохой асфальт, а там десять километров и уже до более-менее нормальной дороги. И вот именно оттуда приезжал отец.

Он приезжал на коричневом «Москвиче-2140». Это была вторая его машина. Вторая последовательно, а не одновременно. Сейчас это надо пояснять. Тогда и одна машина была роскошью. И вот я помню, как сидел в тех кустах под деревом в конце огорода и ждал отца. Телефонов тогда не было. О том что он должен приехать, можно было только догадываться из той информации, которая была заранее сообщена, или от знакомых, или созванивались из той, другой деревни. Я уже не помню.

Но как-то я знал, что он должен приехать сегодня. Но я не знал, когда именно. Тогда было другое время. И я пошел его встречать. И ждал. Долго ждал. А потом увидел машину. Сначала она была маленькая, но приближалась. И сколько было радости тогда у меня. Ее было так много, что это воспоминание врезалось мне в память на всю жизнь.

Помню отец привез мне ящик напитка «Золотистый». Это аналог «Фанты», но там еще даже была апельсиновая мякоть. И я этот напиток тоже помню до сих пор.

Отца уже нет. Мама, слава Богу, со мной. Я по-прежнему один. Но я помню то дерево, помню то поле. Помню ту машину и то ожидание. А еще я помню ту радость, которую испытывал, видя, что он едет. Кажется, что часть меня до сих пор там, под тем деревом. И вон он, отец, едет на своем коричневом «Москвиче».

— Привет, Папа!

Есть рядом с метро «Коломенская» здание, которое раньше было кинотеатром «Орбита». Оно ведь как задумывалось. Центром притяжения был кинозал. Кино. Искусство. Зритель приходил кино посмотреть. Это было основное.

А дополнительно были игровые автоматы и буфет. Они дополняли впечатления от основного мероприятия, от просмотра кино.

Современное общество перестроено. Ценности изменились (или изменили?). И это изменило и продолжает менять пространство, которое окружает людей. Их привычный мир также меняется. Кто-то встраивается в изменения, кто-то наблюдает за этими изменениями с ужасом.

В чем суть этих изменений? Вот только один пример. Сеть заведений «Опустим здесь ее название». На месте старых советских кинотеатров, включая кинотеатр «Орбита», были построены (или реконструированы — конкретизация значения не имеет, это не главное) очередные торговые центры. Кажется, что в этих торговых центрах центром притяжения стали фудкорты.

Фудкорт — это от английского food court (двор еды). Или еще можно так: это зона питания в торговом центре. Так это слово объясняет всемирно известная Википедия. Почувствуйте наполнение этих слов — «зона питания». Кажется, это довольно точно передает всю суть явления. Есть живые организмы. Им нужно есть. Им отведена в строгом распорядке общественной жизни особая «зона», где они должны питаться.

Это как с коровами, которых держат где-то в загоне. В отведенное время им в кормушки насыпают еду. Зона питания. Эти слова, они уже не про культуру, не про человеческое тепло. От них веет холодом, прагматизмом и чем-то лишенным всяких человеческих эмоций. Таким языком разговаривают надсмотрщики или искусственный интеллект, компьютер.

Когда смотришь на это новое здание вместо кинотеатра «Орбита», появляется такое ощущение вакуума, пустоты, которые невозможно чем-то заполнить. Какое-то чувство обесценивания. Люди приходят в «зону», чтобы поесть. Набить желудок. Теперь культуру заменила еда.

Это то самое потребительство, которое все больше пронизывает повседневность. Это потребительство перекинулось с вещей на культуру, на отношения. Кино людям заменил бутерброд. А даже если и идут в кино, то с целью съесть попкорн и выпить сладкой газировки.

Родился, поел, съездил в Дубай (с этим уже проблемы), снял Тикток, умер. Все. Никакого поиска смыслов, никаких вопросов о вечности и вселенной, поиске своего места в мире. Интересно наблюдать как на фоне разговоров о каких-то искусственных интеллектах человек превращается в жующее животное.

Лежу на кровати. Бросаю взгляд в окно. За окном идет снег. Чуть вдали — Останкинская телебашня. Высится в небеса. Но верхушку скрывает пелена снежного тумана.

Смотрю в телефоне документальный фильм про путешественников на Южный полюс. Они пешком пошли и по ходу движения по льдам ныряют под лед. Из-подо льда зрелище абсолютно завораживающее и, смотря на эти кадры, забываешь обо всем. Забываешь даже о том, как скручивается живот, и что скоро операция.

Операцию назначили на шесть — шесть тридцать. Жду. Есть целый день нельзя. С утра только бульон и вода. А потом, вообще, ни бульона, ни воды. Давление сто десять на семьдесят. Как-будто ничего и не происходит. А мыслей-то было. Страхов.

Правильно говорят, что только оказавшись внутри обстоятельств, сможешь по-настоящему понять, кто ты и как себя будешь вести. Но и тут есть нюансы. Сегодня ты один, а завтра все может быть по-другому. В общем, жить жизнь можно только живя ее и никак иначе. По другому не работает.

Минуты то тянутся, то летят куда-то. В трехместной палате, кроме меня, никого. Тоже вот, кстати, момент. Кому-то нужны люди, кому-то лучше одному в такие моменты. А что нужно мне? Сейчас вот мне никто не нужен. Хочется быть одному и просто смотреть кино или читать статьи по истории.

Но потом немного начинают включаться нервы. Оказывается, что время уже подошло и начинаешь прислушиваться к звукам в коридоре: к тебе этот шум или еще нет. Определенная отсечка — это приход анестезиолога. Пришел, поспрашивал, ушел. Но мандража все равно нет. Спокойно. Немного может нервно, но не более того.

И вот приходят сестры: «Раздевайтесь, накрывайтесь, ложитесь». Все делаешь и поехали. А дальше, собственно, то, о чем и хотелось бы рассказать. О связях.

Везут тебя на каталке, и ты только потолок видишь над собой. Руки на груди сцеплены. Держишь их. Самостоятельно. Сердечко стучит. Не быстро, но напряженно. А до этого ноги эластичными бинтами обматывали. Приходит сестра, просит: «Поднимите ноги, пожалуйста». Сначала одну поднимаешь, потом другую. Сам. И вот, может быть, раньше и не подумалось бы, что это что-то особенное — руки держать самостоятельно, ноги поднимать. Но когда у тебя есть определенный опыт, тогда это все по-другому.

Целый год я ухаживал за отцом. Он сильно болел. И он не мог удерживать ноги, не всегда держал руки, хотя старался. И понимаешь, какая это роскошь — контролировать свое тело, быть в сознании. И насколько сложнее жизнь, когда у тебя нет такой возможности. А еще ведь получается, что эта жизнь сложнее не только для того, кто болеет, но и для тех, кто с ним взаимодействует.

Сейчас везут меня. А до этого год возил или помогал возить я. И вот везешь каталку в стационаре, следишь, чтобы руки или ноги отца не задели дверей и дверных коробок в дверных проемах, чтобы не задеть углы. Это же отец! Помогаешь врачам делать УЗИ вен нижних конечностей, поднимаешь ноги, держишь. А тут я сам держу. Держу и какая-то горечь внутри. Потому что воспоминание наслаивается на реальность, и они будто бы соединяются во что-то одно, во что-то такое соленое и при этом теплое. Вот так одновременно.

Сейчас я лежу на каталке, вижу потолок. А до этого лежал он. Ситуация просто повторяется в точности. А потом довозят до операционной. Говорю там кому-то: «Представляете, держать руки самостоятельно, это вроде мелочь, а не мелочь совсем». А она вряд ли понимает, о чем я. Может думает, мандражирует человек, несет чушь какую-то. А какая же это чушь? Это ведь важно. Это про наше внутреннее богатство, про нашу жизнь.

Потом смотрю, руки привязывают. Понятно. В отключке когда, руки-то будут падать. И она поясняет, что, мол, надо не сильно так. Аккуратно, формально. Извиняется, почти. Да мне все равно, делайте, что хотите. Так я сейчас себя ощущаю.

Я думаю о том, что было время, когда я приходил к отцу в реанимацию, а у него рука привязана была. И не просто так, а потому что катетер выдирал. Случайно. И они привязывали. И еще иногда привязывали, потому что, ну потому что надо было. И это больно все вспоминать. А теперь мне руку привязывают. Еще одна связь. Вроде отца уже нет, а связь есть. Вот такая вот необычная связь. Но она же есть. Вроде как и отец из-за этого тоже есть, хоть и немного и вот так необычно, но есть же. Ну хотя бы чуть-чуть.

— Сейчас у вас голова закружится, вы не пугайтесь, — предупреждает кто-то сверху и сзади. Почти как боги со мной разговаривают.

И голова начинает кружиться. «Спокойной ночи, — говорю я, — хорошей работы». А мне отвечают: «Спокойной ночи». Я спать, а они работать. И я не боюсь.

А потом я проснулся и начался возврат к реальности и восстановление. Голова вообще была странная первые дни. И состояние странное. И болит все. И опять связь. У отца была рука правая почти парализована, а левой он брался за ручку сверху на штанге и подтягивал себя. А у меня в правой руке катетер. Я тоже могу только левой рукой орудовать. И тоже левой рукой берусь за эту штангу, чтобы приподняться. Без штанги-то я не сяду сейчас. У отца левая рука и у меня. Вот как так жизнь крутит людьми?

Я лежу на такой же кровати, рука у меня та же самая, получается, работает. А вторая, вроде как, ограниченно работает. Вставать сложно. Вот кто бы сказал мне, что я буду также лежать и также работать только левой рукой и пользоваться штангой для поднятия, ну это же невероятно. А, выходит, совсем не невероятно, а вполне себе реально. Реальность.

Жизнь приносит нам такие тонкие ощущения и переживания. И делает это так изящно и так проникновенно. И настолько эти переживания и ощущения уникальны именно из-за того, что люди все отличаются чем-то, у каждого свой какой-то опыт.

Жизнь помещает человека в определенные моменты в определенные обстоятельства. Сделай она это позже или раньше и опыт будет совсем другим. Другие будут эмоции и другие ощущения. Но она это делает так, импозантно, нежно.

И понимаешь, что жизнь мудра и величественна. И что жизнь лучше человека знает, что и когда ему нужно. И приходит понимание, что иногда просто надо отпустить руки и позволить течению нести тебя куда-то вдаль, навстречу новым обстоятельствам или просто куда-то вперед. А что там будет, в этом «впереди», кто ж знает…

И вот ведь еще какая мысль приходит в голову. Не помог ли мне отец пройти через все это? Ведь если бы не он, не все эти больницы, реабилитационные центры, реанимации, капельницы, уколы, врачи, медсестры, аптеки, скорые, может быть и не смог бы я вот так спокойно лежать в тот день на больничной койке и смотреть документальное кино про подледные погружения на Южном полюсе? Может быть это еще одна связь между ним и мной?